Краткие замечания по прочтении Сецессии Бьюкенена.

Блестящая статья, прекрасный сборник противоречий, к которым ведет признание "групповых прав". А есть ли в ней их разрешение ? Нет его там, и быть не может, конечно.

Чувствуется, что автору сильно не хватает юридической грамотности (впрочем, не только ему), в результате правовые аспекты отражены много слабее, чем моральные. Жаль, он не исследовал проблему Чечни, которая добавила бы к книге принципиально новые моменты.

Рассуждения выдают в авторе социалиста, хотя он и называет себя постоянно либералом.

Далее по тексту.

Введение

Меня всегда удивляло, почему либерализм, политическая философия, которая так ценит самоопределение и разнообразие и которая видит в государстве не божество и не некое природное начало, а человеческое творение, призванное служить человеческим нуждам, ничего не говорит о сецессии. Кроме того, размышляя над критикой либерализма теми современными мыслителями, которые зовут себя коммунитаристами,   я стал более критически относиться к тому, что они считают исключительной озабоченностью либерализма только индивидуальными правами, и задумываться над тем, не может ли либерализм включать и признание групповых прав, в том числе и права на отделение. Недавние политические события делают вопрос об отношении либерализма к праву на отделение ещё более актуальным. Во многих случаях, например в бывшем СССР, именно сепаратистские движения были главными моторами либеральных (наверное, правильнее сказать, предполагавшихся либеральными) революций.

Так потому и только "предполагавшихся либеральными", что содержали "признание групповых прав".

Вполне возможно, меня будут упрекать в либеральной предвзятости. Могут сказать, что я ограничен точкой зрения либерального индивидуализма, оппозиция которому объединяет группу очень разных направлений – от марксизма до коммунитаризма, деконструкционизма и критической теории. Эти течения объединяет не только оппозиция либеральному индивидуализму, но и удивительная неопределённость в вопросе о том, что такое индивидуализм, неспособность артикулировать приемлемую альтернативу ему и отсутствие убедительных аргументов, показывающих, что либеральный акцент на индивидуальных гражданских и политических правах необходимым образом связан именно с этим “индивидуализмом”, против которого они возражают.

Какие долгие расшаркивания ! И перед кем !

Хотя я критикую ряд элементов либерализма или, во всяком случае, некоторых его форм, система аргументации и ценностей, которые здесь используются, безусловно, ближе к либерализму, чем к какой-либо иной позиции. И я не пытаюсь оправдываться в этом, поскольку либерализм, при всех своих недостатках, даёт неизмеримо лучшее нормативное руководство для систематического размышления о политических институтах, чем его соперники, чья привлекательность обычно связана с их туманностью и отказом занимать ясные позиции по конкретным вопросам.

Глава 1

Я спасу Союз… Моя высшая цель в этой борьбе – спасти Союз, а не сохранить или уничтожить рабство. Если бы я смог спасти Союз, не освобождая при этом ни одного раба, я бы это сделал, и если бы я смог спасти Союз, освободив одних и оставив других в прежнем положении, я бы также сделал это. То, что я делаю в отношении рабства и цветных, я делаю, потому что верю, что это поможет сохранить Союз.

Когда мы размышляем над словами Линкольна о том, что его высшей целью было сохранение Союза, наше чувство благоговения перед его моральным величием уступает место удивлению и даже страху перед его готовностью сохранить человеческое творение, политический союз, еще не просуществовавший и ста лет, любой ценой, каких бы смертей и разрушений это не стоило, и даже ценой сделки с теми, кто владел другими человеческими существами. Мы не можем избежать неприятного вопроса: Если предметом спора было не рабство, то как могло быть оправдано поведение Линкольна? И как отмена рабства, которая до конца конфликта даже не была целью северян, могла оправдать начало войны за удержание Юга в Союзе?

Некоторые видят в этом поразительном подъеме сепаратистских движений неожиданное и опасное возрождение национализма, которое рассматривается ими как одно из наиболее тревожных явлений современной эпохи. Если националистический императив состоит в том, что каждая этническая группа, каждый “народ” имеет право на свое собственное государство, это действительно может привести к бесконечным волнениям и попыткам раздробления большинства существующих государств, ибо многие из них, если не все, появились на исторической арене в качестве империй, и в их сегодняшних границах проживает множество этнических групп или народов.

Интересно сравнить с Победоносцевым:

Эти плачевные результаты всего явственнее обнаруживаются там, где население государственной территории не имеет цельного состава, но заключает в себе разнородные национальности. Национальность в наше время можно назвать пробным камнем, на котором обнаруживается лживость и непрактичность парламентского правления. Примечательно, что начало национальности выступило вперед и стало движущею и раздражающею силою в ходе событий именно с того времени, как пришло в соприкосновение с новейшими формами демократии. Довольно трудно определить существо этой новой силы и тех целей, к каким она стремится; но несомненно, что в ней - источник великой и сложной борьбы, которая предстоит еще в истории человечества, и неведомо к какому приведет исходу. Мы видим теперь, что каждым отдельным племенем, принадлежащим к составу разноплеменного государства, овладевает страстное чувство нетерпимости к государственному учреждению, соединяющему его в общий строй с другими племенами, и желание иметь свое самостоятельное управление со своею, нередко мнимою, культурой. И это происходит не с теми только племенами, которые имели свою историю и, в прошедшем своем, отдельную политическую жизнь и культуру, - но и с теми, которые никогда не жили особою политическою жизнью. Монархия неограниченная успевала устранять или примирять все подобные требования и порывы, - и не одною только силой, но и уравнением прав и отношений под одною властью. Но демократия не может с ними справиться, и инстинкты национализма служат для нее разъедающим элементом: каждое племя из своей местности высылает представителей - не государственной и народной идеи, но представителей племенных инстинктов, племенного раздражения, племенной ненависти - и к господствующему племени, и к другим племенам, и к связующему все части государства учреждению. Какой нестройный вид получает в подобном составе народное представительство и парламентское правление - очевидным тому примером служит в наши дни австрийский парламент. Провидение сохранило нашу Россию от подобного бедствия, при ее разноплеменном составе. Страшно и подумать, что возникло бы у нас, когда бы судьба послала нам роковой дар - всероссийского парламента! Да не будет.

Однако проблема сецессии выходит за рамки либеральной доктрины. Она имеет самое прямое и непосредственное отношение к, наверное, наиболее ожесточенной (и запутанной) дискуссии современной политической философии: полемике между сторонниками примата прав сообществ, коммунитаристами, и либералами.  (Коммунитаристы, такие как Майкл Зандель и Чарльз Тейлор, порицают либерализм за “индивидуализм”, за якобы присущее ему пренебрежение важностью идентификации индивида с обществом и с общественным благом). Я убежден, что этот спор зашел в тупик, потому что обе стороны оказались не способны оценить возможности признания и защиты либерализмом ценности сообщества в условиях культурного плюрализма.  В частности, ни одна из сторон не восприняла всерьез возможность сецессии как способа сохранения приверженности к либеральным институтам в ситуации, когда некоторые типы сообществ не могут процветать в рамках либерального государства, и было бы жестоко и несправедливо принуждать их пребывать в этих рамках.

Да, ничего не поделаешь. "Некоторые типы сообществ не могут процветать в рамках либерального государства", а при наличии "некоторых типов сообществ" даже рядом с либеральным государством, не могут процветать его граждане.

Хотя термин “сецессия” обычно применяется в отношении группы, некоторые либеральные мыслители в последние десятилетия исследуют и идею индивидуальной сецессии. Однако они не всегда используют это выражение, предпочитая в ряде случаях для обозначения тех, кто хочет, отрицая власть государства, остаться in situ в пределах его границ, термин “независимые”.

Во-первых, богатые могут утверждать, что они не уклоняются от законных обязательств, а только освобождают себя от эксплуатирующей их перераспределительной политики – что плоды их высокой производительности несправедливо у них забираются, чтобы принести выгоду другим, тем, кто не имеет на них права. Если же богатые сепаратисты должны будут объяснить, на каких основаниях они утверждают, что существующая перераспределительная политика на деле является их эксплуатацией, они могут дать два разных ответа, согласующихся с различными представлениями о распределительной справедливости. Первый ответ заключается в том, что даже если справедливость и требует некоторого перераспределения от богатых к бедным, перераспределительная политика государства превышает эти требования справедливости, и именно это чрезмерное перераспределение является эксплуатацией богатых бедными. Но возможен и второй, более радикальный ответ – что любое перераспределение есть ipso facto эксплуатация и несправедливость. Последняя точка зрения основывается на очень спорной радикальной либертарианской теории распределительной справедливости, которую я и многие другие более детально критиковали в других публикациях. Эта теория равнозначна позиции, согласно которой богатые вообще не обязаны помогать своим менее обеспеченным согражданам (или кому-либо еще), если только они ясно и добровольно не обещали оказать такую помощь, или если этого не требует исправление несправедливостей, совершенных в прошлом. (Такая радикальная либертарианская позиция не совместима даже с самыми минимальными элементами “welfare state – государства социального обеспечения”.)

Вне всякого сомнения несовместима. А welfare state несовместимо со здравым смыслом.

Относительно права богатых отделиться, надо различать откуда происходит это богатство. Если от эксплуатации уникальных природных ресурсов (в условиях государственной собственности на недра) или уникального положения в пределах данной страны, то такого права, несомненно, нет. Для того, чтобы приватизировать природные ресурсы или уникальное положение, следует выкупить у остальных заинтересованных лиц их долю ренты. Сецессия богатых в таком случае - попытка избежать выкупа. Иного варианта реально не бывает (в смысле, не бывает не иного варианта богатства, а желания отделиться при ином варианте богатства). Соответственно, все рассуждения автора на этот счет - блудословие.

Глава 2

Отношение между моральными и юридическими правами довольно сложное. Юридическое право – это право, которое включено в юридическую систему – статут или общее право, конституцию или в международное право. Для настоящих целей достаточно сказать, что существование морального права создаёт основания для выработки соответствующего юридического права, но не требует обязательного и немедленного утверждения такого права. Следует ли моральному праву дать юридическое выражение, зависит от ряда соображений, и они могут меняться в зависимости от характера данной юридической системы и социально-политических условий, в которых она функционирует.

"Юридическая система" сама по себе ничто, ее "характер" не может влиять на решение об узаконении чего бы то ни было. Но влияет.

Сецессия может также рассматриваться в качестве, возможно, единственного удовлетворяющего моральные требования способа уйти от того, что иногда называется либеральным парадоксом, и тем самым сохранить чистоту и целостность самого либерализма. Либеральный парадокс, как я его понимаю, состоит в следующем: толерантная структура либерализма допускает рост политических или религиозных (или политико-религиозных, как в случае с исламско-фундаменталистскими теократиями) сообществ, которые со временем могут расшатать саму эту структуру, разрушая охраняемую либеральным государством систему гражданских и политических прав. Либерализм защищает свободу вероисповедания, слова и собраний, но кое-кто может использовать эти свободы, чтобы лишить их как других, так и самих себя. Сторонники однопартийных марксистской или фашистской диктатур иногда успешно использовали либеральные свободы для уничтожения либерального государства.

Для того, чтобы предотвратить это, часто единственным средством либерального государства, как ни парадоксально, может оказаться использование нелиберальных методов. Например, государство может счесть необходимым влиять на институты образования, чтобы прививать детям либеральные гражданские добродетели, или может считать нужным ограничение свободы слова, поскольку это “слово” приобретает опасно нелиберальный характер – например, запрещая памфлеты или речи, призывающие к отмене свободы слова, к расовой дискриминации или к принудительной поддержки государственной религии. В первом случае либеральное государство провоцирует обвинение в том, что его политика образования нарушает принцип нейтралитета, который является существенным для либерализма, и использует свою власть для навязывания гражданам одного определенного понимания хорошей жизни или добродетели. Во втором случае это государство может быть обвинено в нарушении одного из фундаментальных прав человека, права на свободу слова, которое оно обязано поддерживать.

Хорошо сказано, но я совершенно не понимаю, что такое "принцип нейтралитета, который является существенным для либерализма", и откуда он взялся.

Таким образом, признавая право на отделение, либерализм отвечает тем самым на критику коммунитаристов, которые обвиняют либеральное государство в том, что оно не только относится враждебно к некоторым видам сообществ, но и препятствует их спокойному существованию такими способами, которые осуждаются его собственными принципами.

Более того, те, кто сочувствует доводу в пользу права на отделение с позиций чистоты либерализма, могут зайти так далеко, что будут настаивать, что группы, не желающие жить в рамках либеральной структуры и не желающие или не имеющие возможность эмигрировать, не просто имеют право на отделение, а обязаны отделиться, и что в том (и только в том) случае, если им отказано в выборе сецессии, попытки этих антилиберальных диссидентов разрушить либеральную структуру изнутри могут быть оправданы.

Увы, это абсолютно нереально. Тоталитарные группы хотят получить всю страну, отделить же их можно только "нелиберальными методами". Тогда уж проще "отделить" за решетку, или под слой дерна.

К п.6. "Избежание дискриминационного перераспределения"

Очень интересное рассуждение, попытка легитимизировать права групп. При всей благости целей, создает опасный прецедент и требует произвольного выделения групп, чьи интересы охраняются. По-видимому, более разумный способ должен заключатся в эксплицификации прав тех же национальных меньшинств, если уж вопрос требует определенного решения. Обычно стабильность основывается на незафиксированном на бумаге балансе интересов в обществе.

Любая теория справедливости, которая предполагает вообще какое-либо перераспределение, хотя бы самые минимальные программы помощи нуждающимся и инвалидам, или признает необходимость предотвращения ущерба для общества, возникающего, например, из загрязнения окружающей среды или чрезмерной концентрации экономической мощи, подрывающей возможности индивидуальной активности или политическое равноправие, должна признавать во-первых, что индивидуальное право на частную собственность является ограниченным, не подразумевающим свободу от какого-либо вмешательства или возможность неограниченного накопления; и во-вторых, что типы оправданных ограничений права частной собственности, которые могут потребоваться при разных обстоятельствах, настолько разнообразны, что сформулировать четкое юридическое право на частную собственность, которое бы точно определило его границы, просто невозможно. Но если это так, конституционное право частной собственности не будет охватывать в достаточной степени все формы дискриминационного перераспределения. Такое право, очевидно, будет или настолько специфичным и конкретным, что исключит некоторые морально оправданные ограничения собственности, или, наоборот, настолько неопределенным и общим, что не сможет служить критерием для определения, когда именно происходит дискриминационное перераспределение и когда, следовательно, оправдано силовое противодействие правительству. Та же дилемма справедлива и для права группы на собственность. Вообще, мне кажется невозможным охватить в достаточной мере многообразие феномена дискриминационного перераспределения, пытаясь определить его через нарушение права собственности.

С одной стороны, здесь содержится ошибочное представление о необходимости государственной защиты нуждающихся и очень опасное утверждение о принципиальной невозможности "сформулировать четкое юридическое право на частную собственность" - если исходить из таких посылок, следует признать, что "юридические права" сформулировать вообще нельзя никакие, - с другой стороны, действительно ведь возможны ситуации, когда права собственности приходится нарушать. Скажем, в случае крупного стихийного бедствия. Не лучше ли признать, что есть случаи, когда приходится действовать против права, и расплачиваться потом, чем строить право на песке ?

Но если этот предполагаемый принцип самоопределения народов является или слишком неопределенным, чтобы его можно было применять, или вызывающим самые серьёзные возражения (когда он жестко определяется как право на полную независимость и, следовательно, сецессию), то почему же он так популярен и долговечен? Я думаю, что сила морального воздействия этого принципа связана именно с его неопределенностью.

И опять вспомним Победоносцева ...

Очень важно:

Ключевой момент здесь заключается в том, что, какую бы ценность культура не имела, это – ценность для индивидов. Однако чрезвычайно важно подчеркнуть, что это не предполагает “индивидуалистического” понимания ценности в неприемлемом значении этого столь злоупотребляемого термина. Сказать, что культура есть благо только в связи с тем вкладом, который она вносит в жизни отдельных индивидов, не значит предположить, что благо этих индивидов эгоистично, и что участие в культуре является для них ценностью исключительно инструментальной. Ничто из этого не подразумевается, хотя критики либерального “индивидуализма” зачастую предполагают, что он утверждает именно это.

Но сторонники аргумента, который мы здесь исследуем, должны пойти дальше утверждения, что участие в культуре и, следовательно, сохранение культуры, есть благо. Они должны показать, что существует право на сохранение культуры, и что это право оправдывает сецессию. Однако это предполагаемое право, если оно существует, не может быть правом на культурное статус кво – правом на сохранение культуры в том виде, в каком она существует на сегодняшний день. Ведь основой предполагаемого права является благо, которое дает для индивида участие в культуре, а это благо не предполагает неизменяемой культуры.

Еще одно важное ограничение на предполагаемое право на сохранение культуры состоит в том, что некоторые культуры могут быть настолько противоречащими нашей морали, что не может быть и речи о какой-либо их защите, тем более путём предоставления им территории. На самом деле, некоторые культуры настолько ужасны, что они могут и должны быть уничтожены. Было бы странно, например, если бы кто-нибудь стал утверждать, что нацисты имели право на сохранение своей культуры. Между тем нацизм, который включал в себя определенные понятия о семье, об отношениях индивида и общества, о добродетели, и который обладал собственными эстетическими и художественными формами, кажется, вполне подходит под определение культуры. Таким образом, если существует право на сохранение культуры, им могут обладать только те культуры, которые не находятся за чертой морали.

В противоположность этому культуры меньшинств могут быть защищены и предоставлением им особых групповых прав собственности. Это может быть сделано наделением правительственных органов этих меньшинств (например, правительств племён у индейцев) правом издавать особые законы о собственности, которые ограничивали бы возможность индивидов или групп, принадлежащих к данному меньшинству, отчуждать землю. Как мы уже видели, в сущности, это является как бы правом на ограничение права частной собственности, свободы отдельного члена данной общины покупать и продавать то, что ему принадлежит.

Печально, но автор просто не знает слова "сервитут".

При определенных обстоятельствах, однако, соображений с позиции исправляющей справедливости, которые устанавливают существование права на отделение, не достаточно, чтобы утверждать, что обладателям этого права действительно следует им воспользоваться, и что они должны им воспользоваться прямо сейчас. Здесь, как и в случае с другими правами, вполне могут присутствовать сильные моральные основания не делать того, на что ты имеешь право, или отложить осуществление этого права с целью избежать трудностей или даже катастрофы для себя и других. Повторим: иногда ты не должен делать то, на что ты имеешь право.

Более убедительный тезис о согласии состоит в том, что индивиды обязаны подчиняться законам государства, если они согласны быть управляемыми им, что они дают свое молчаливое согласие, принимая те блага, которые им предоставляет государство, и что не отказываться от получения этих благ означает их принимать. Главными из этих благ являются личная безопасность и свобода, которые дает жизнь при верховенстве закона. Согласие именуется молчаливым, поскольку от индивида или группы не требуется какого-либо устного или письменного заявления.

На самом деле, для устойчивости социального образования требуется не согласие, а недостаточная степень несогласия. Граждане могут не любить свою власть, но считать, что свержение ее потребует непомерных жертв, и власть будет устойчива в результате.

Глава 3

Сторонники этого простого аргумента допускают, что сепаратисты, чья территория была несправедливо аннексирована, имеют право отделиться, но они утверждают, что это право перечёркнуто моральным значением законных ожиданий тех, кто не повинен в беззаконии. Однако главный вопрос заключается в том, что может рассматриваться как законное ожидание и когда законное ожидание обладает такой моральной силой, что способно перечеркнуть апелляцию к праву?

Идея заключается не в том, что течение времени само по себе производит эти моральные изменения, но скорее в том, что, поскольку страницы всемирной истории переполнены сообщениями о разного рода несправедливых захватах, совершавшихся с незапамятных времён, мы должны, пусть в какой-то мере произвольно, закрыть эту книгу на определённой странице. Короче говоря, должен быть моральный срок давности. Не признавать такое моральное правило о сроке давности означало бы недопустимо разрушать международный порядок, когда бесконечные и различные требования исправить совершённые в древности несправедливости боролись бы друг с другом за приоритет.

Это незначимо. Если сепаратистские устремления существуют, и вопрос об отделении стоит остро, значит интересы тех, кто за отделение, как минимум столь же весомы, как и интересы тех, кто против. Если, конечно, они не собираются таким способом захватить чужую собственность.

Соответственно, и срок давности не прошел, если вопрос стоит остро.

В истории известны борцы с сецессиями, включая, возможно, и Линкольна, которые как будто апеллировали к праву большой политической единицы, которой угрожает сецессия, бороться за своё самосохранение. Если понимать этот аргумент строго и буквально, он просто является образцом софистики. В самом деле, ведь он означает отрицание права сепаратистов изменить границы существующего государства на том основании, что после этого государство уже не будет существовать в прежнем виде. Но ясно, что как раз в этом и заключается вопрос – можно ли изменить политические границы государства так, чтобы оно более не существовало в прежнем виде, но было бы заменено двумя или более меньшими политическими единицами.

Однако есть две другие и более заслуживающие внимания интерпретации аргумента на основе самосохранения. Согласно первой, отделению можно сопротивляться силой, если оно несовместимо с продолжением независимого существования оставшейся части государства. Согласно второй, ему можно сопротивляться и в том случае, если, не подрывая независимость оставшейся части, оно подрывает её экономическую жизнеспособность.

Аргумент первый действительно незначим, на нем можно не останавливаться совсем. Экономические трудности в результате разделения действительно возможны: когда маятник объединения-размежевания движется в сторону розни, он всегда проходит точку равновесия. Осуществившее разделение необходимо переходит пределы разумного.

Чеченская история показала еще один вариант, когда большая государственная единица имеет право на самозащиту - неблагонамеренность создаваемого в результате сецессии государства.

Еще о Чечне:

Группа может стремиться к отделению не потому, что нарушаются гражданские и политические права её членов, что она терпит дискриминационное перераспределение, или что её территория была несправедливо захвачена, но потому, что её образ жизни не может существовать беспрепятственно в либеральном обществе, которое уважает гражданские и политические права. Например, некоторые общины просто не в состоянии сохранить и передать будущим поколениям свои ценности в условиях свободы информации. Ряд групп в США так прямо и заявляют. Например, некоторые религиозные фундаменталисты говорят, что отсутствие цензуры в школьном обучении и в средствах массовой информации и развлечения подрывают все их усилия внушить детям ценности, которые они считают христианскими.

Раздел "VII. Предотвращение несправедливого присвоения"

Реальная проблема при оценке версии похищенной собственности рассматриваемого нами здесь аргумента лежит в иной плоскости. Как вообще мы должны относиться к заявлениям, что определённый кусок земли – территория государства? Когда государство имеет законное притязание на эту землю и, если оно их действительно имеет, в чём их природа? Мы не можем решить, даёт ли аргумент похищенной собственности основания для сопротивления отделению, пока мы не ответили на эти два вопроса.

Таким образом, когда государство сопротивляется сецессии на том основании, что это – незаконный захват части его территории, это надо понимать так, что оно выдвигает обвинение, что если отделение произойдёт, будут нарушены существующие права частной собственности различных его граждан, а поскольку в отделяемые земли входят и публичные земли, отделение лишит народ, понимаемый как межгенерационная община, того, что по праву принадлежит ему и что государство обязалось защищать.

В качестве иллюстрации хорошо бы рассмотреть гипотетическое отделение от России полуострова Ямал (предположим, что газ оттуда можно вывозить на судах). Тамошняя политическая элита представлена русскими, татарами, евреями, украинцами, никак не ненцами. Т.е. отделялись бы в этом случае люди, не имеющие традиционных прав на территорию, и это была бы попытка захвата чужого, а не отделения своего. Правами на эту землю обладают все граждане государства (возможно, ненцы обладают бОльшими правами, необходимыми им для сохранения единтичности), и отделение (приватизация) требует компенсации этих прав.

Неожиданная для меня аналогия, но очевидно справедливая:

Опять-таки, нам может помочь конкретный пример. Много раз отмечалось, что в африканских государствах, освободившихся от колониальных уз в 60-е годы, правители имеют тенденцию к значительному перераспределению богатства от деревенского населения в пользу горожан. Типичное оправдание этой политики, которую часто клеймили как несправедливую и дискриминационную, – её необходимость для обеспечения поддержки правительствам со стороны горожан и профессиональной элиты, которая даст им возможность пребывать у власти достаточно долго, чтобы обеспечить экономическое развитие, благами которого будут пользоваться все, включая и жителей деревень. (Сходным образом Сталин оправдывал массированную и осуществляемую жестокими методами экспроприацию продовольствия у русских и украинских крестьян тем, что надо кормить городское население, которое осуществляет индустриализацию, необходимую для построения социалистического общества, которое принесёт блага всем.)

Глава 4

Содержащееся в этой главе рассуждение о возможности включения права на отделение в конституции предполагает наличие неких надконституционных принципов, чего-то вроде наднационального права. Возможно, конституализация международного права - очень неплохой выход, лучший, чем нынешние попытки распространить действие национального права за пределы страны (Испания, Бельгия, США, например). Ясна даже процедура - присоединение к конвенции. Однако все это представляется мне малореальным.

Послесловие Нистен-Хаарала и Фурмана - выспренная чушь. Хотя и очевидно, что именно ради этого послесловия размещена вся книга.